— Слушай, Коль, ну сколько можно? Опять эти мозолистые руки, опять эта въевшаяся под ногти смазка.
Ты хоть бы оттирал их перед тем, как со стола хлеб брать! — говорила Марина, стоя у окна и придерживая занавеску так, словно держала последний кусочек надежды на светлое будущее. Голос ее был тихим, но в нем уже поселилась та самая нота — усталого раздражения, которое набирало обороты быстрее, чем очередная серия любимого сериала.
Коля медленно вытер руки старой футболкой — той самой, что давно служила полотенцем и была пропитана запахом машинного масла и воспоминаний о заводских буднях.
Его ладони были похожи на карту неизведанных земель: трещины, линии и шрамы рассказывали истории не менее захватывающие, чем приключения Индианы Джонса. Он поднес руку к глазам и посмотрел на нее так, будто впервые увидел собственные трудовые подвиги.
— Так смена ж, Мариш. Ты ж знаешь — я слесарем работаю, а не в конторе с кондиционером и кофе по утрам.
Там смазки столько на руках оседает за день… Ну ты понимаешь — вечером никаким мылом не отскребешь. Я уж щеткой трусь — почти с кожей вместе снимаю.
Марина отпустила занавеску и резко обернулась. На лице ее играли тени усталости и сожаления — будто она только что вспомнила анекдот про мужа-слесаря: «Муж приходит домой весь в масле.
Жена спрашивает: «Ты где?» Муж отвечает: «На работе». А жена: «А почему тогда пахнешь как мой новый парфюм ‘Тяжелый труд’?»»
— Вот именно что слесарем! Десять лет уже! Десять!
Мы живем в этой коробке — хрущёвке пятого сорта. Другие люди растут, развиваются… Вон Светка из бухгалтерии с мужем уже третью квартиру покупают. А мы? Все копим как на похороны!
— голос ее дрожал от накопившегося горя.
Коля вздохнул глубоко и сел на шаткий табурет у кухонного стола. Табурет скрипнул так жалобно, будто говорил: «Я тоже устал». Он налил себе чай из старого заварочного чайника — того самого с дырочкой на крышке, которая стала семейной легендой после того случая с котом Васей.
— Ну что молчишь?
Скажи хоть что-нибудь!
В ответ он только покрутил в руках кусок хлеба и положил обратно. Это было похоже на сцену из классического фильма «Молчание ягнят», но без ягнят и с большим количеством смазки.
— А чего говорить-то?
Работаю я… стараюсь… Я ж не пью, не гуляю… Все в дом вкладываю. Накопим потихоньку… Еще год-два — и будет первоначальный взнос на квартиру на Садовой! Там квартиры хоть маленькие, зато светлые!
И балкон есть — можно будет твои герань с петуньей выставить!
Марина всхлипнула и отвернулась к окну. За стеклом моросил дождь – такой же мелкий и противный, как все эти разговоры о будущем. Герань… петунья… Он помнит её мечты лучше любого психолога или гадалки из соседнего подъезда.
— Помнишь ту историю про дельфина? – вдруг сказал Коля тихо – когда мы ездили к морю в прошлом году?
Ты тогда радовалась как ребенок…
Она помнила… И это было горько-радостное чувство – словно съесть сладкую конфету после недели голодовки: приятно во рту и больно для желудка одновременно.
Жизнь вроде бы идет своим чередом: стиральная машинка работает (пусть шумит как трактор), холодильник морозит (хоть иногда продукты превращаются там в ледышки), а диван скрипит так громко, что соседи наверняка думают – у нас дома репетиция рок-группы «Хрущёвские панкеры». Но несмотря ни на что они держатся вместе – крепче этих самых стальных рук Колиной работы.
И тут Коля улыбнулся своей фирменной улыбкой усталого героя бытовых баталий:…