Павел произнёс это так, будто я только что вытащила из сумки чужой паспорт с надписью «Угонщик» и фотографией пингвина.
Голос был такой неприятный, как будто ему кто-то утром забил ногу дверью. А хозяйский прищур – это отдельная песня: он смотрел на меня, как будто я только что украла его последний кусок колбасы. Пальцем постучал по столу – по тому самому, где лежала моя расчёска, квитанция за свет (которая давно уже стала семейным реликтом) и его очки, которые он почему-то не мог найти с утра.
Ну да, у меня в сумке всегда бардак: там и паспорт, и ключи от квартиры, и иногда даже котёнок прячется.
Пятый год моей работы в Доме культуры, и вот впервые слышу от мужа эту классическую фразу приличных людей: «Или ты едешь, или остаёшься». Обычно такое говорят чемодану перед поездкой.
У нас чемодан стоял на антресолях – как памятник нерешительности. Самое важное началось чуть позже.
До этого Павел относился к моей работе примерно как к комнатной фиалке: пусть стоит себе в углу, поливать её никто не собирается, зато цветёт тихо и никому не мешает.
Я была администратором в небольшом Доме культуры возле рынка – не директором с портфелем и печатью, не артисткой с микрофоном и блеском в глазах. Я была той самой женщиной, которая знает всё о том, где спрятан удлинитель (обычно под диваном), почему микрофон пищит (а он пищит всегда), кто опять унёс ножницы (обычно это баянист после репетиции) и как убедить баяниста не обижаться на звукорежиссёра (это искусство сродни дипломатии ООН). Деньги были небольшие – ну а что вы хотели?
Зато атмосфера! Мне нравилось утром застёгивать светлую кофту, брать блокнот и идти через двор мимо лавочки с двумя соседками-сплетницами.
Они обсуждали всех так подробно, словно им платили за доступ к личным делам каждого жителя района.
Вахтёрша Римма Сергеевна приветствовала меня криком с порога: «Вера Павловна! Спасайте культуру! Ключ от кладовки опять потеряли!» И я шла спасать культуру – обычно она отдыхала в кармане завхоза или где-нибудь за занавеской сцены вместе с забытыми костюмами из 80-х.
Павел сначала смеялся над моим Домом культуры.
Говорил: «Дом культуры звучит гордо… а платят как за дом без культуры». Я тоже смеялась – мужчины после шестидесяти иногда похожи на старый телевизионный пульт: кнопки стерлись давно, но уверены они управляют всем миром.
Дома было тихо.
Двухкомнатная квартира с шкафом в прихожей, дверца которого закрывалась только после удара бедром (это был наш способ фитнеса), кухня с занавесками в мелкий василёк – чтобы уютно было смотреть на соседские тайны через окно – и тумбочка у двери со стандартным набором Павла: ключи, мелочь и старый проездной билет из эпохи динозавров.
Дочь Инга жила отдельно. По воскресеньям забегала как пожарный — приносила творог (очевидно считая его лекарством от всех болезней), спрашивала о ремонте и смотрела на папу с терпением археолога перед раскопками древнего саркофага. При ней Павел держался солиднее: даже чай размешивал осторожно и без привычного бурного бурления ложки по чашке.
Когда оставались вдвоём — начинался спектакль под названием «Павловы ворчания».
«Опять задержалась?» — спрашивал он сурово. «Репетиция хора», — отвечала я гордо. Он недовольно морщился: «Хор тебе важнее мужа?».
Я отвечала честно: «Хор хотя бы старается попадать в ноты». Реакция была предсказуемой — Павел считал юмор исключительно своим достоянием; если шутка исходила от него — это был гениальный стендап.